За прилавком стоит Иванов.
Он в ботинки с шнурками обут.
Взгляд его не по-детски суров –
Спал он ночью 17 минут.
Иванов встал в 4 утра,
В холодильник с надеждой залез.
Но всех лобстеров съел старший брат,
А ризотто и штрудель – отец.
Иванов съел сырое яйцо,
Взял на пиво 120 рублей,
Надушил «Хуго Боссом» лицо
И поехал на Ленинский в «Кей».
На глазах изумленной толпы
Как в блокаду отдел опустел.
Иванов продал всё! Даже пыль!
И проводку! И краску со стен!
Время позднее. Надо идти.
Иванову все машут рукой,
А старшой прижимает к груди
И с тоской отпускает домой.
Иванов забредает ко мне.
Он садится за стол. Ест и пьёт.
Пьёт и ест. Говорит о себе,
И опять – пьёт и ест. Ест и пьёт.
Иванов говорит о любви,
Что он любит Её, а Она...
А Она – неизвестно, что... И,
И ни слова опять про меня.
Поутру, уходя впопыхах,
Иванов вдруг замрет у дверей.
Лоб нахмурит и спросит: «Ты как?»
Я отвечу: «Конечно, окей!»
Иванов облегченно вздохнёт;
«Вот и славно! Я как-нить зайду!»
И зайдёт. Как-нибудь. Через год.
Ну а я... ну а я... подожду.
Настроение:
sick